Один придворный спросил Балакирева:
— Не знаешь ли ты, отчего у меня болят зубы?
— Оттого, — отвечал шут, — что ты их беспрестанно колотишь языком.
Придворный был точно страшный говорун и должен перенесть насмешку Балакирева без возражений.
Административная машина в старое время была так отлично налажена, что управляющему краем было чрезвычайно легко. Петербург поважнее Казани, да и то в старые годы градоправители его не находили никаких затруднений в исполнении своих многосложных обязанностей.
— Это кто ко мне пишет? — спросит, бывало, петербургский губернатор Эссен, когда правитель канцелярии подаст ему бумагу.
— Это вы пишете.
— А, это я пишу. О чем? Узнав, о чем он пишет, государственный муж подписывает бумагу.
Бывали администраторы более беспокойные, как, например, эриванский губернатор князь Андроников. Этот все сомневался, не обманывает ли его правитель канцелярии, и придумал способ, посредством которого удостоверялся, что его не обманывают.
— Скажи правду, это верно? — спрашивал он правителя канцелярии, подносившего ему бумаги к подписанию.
— Верно, ваше превосходительство.
— Взгляни на образ, побожись! Тот взглянет на образ, побожится; князь Андроников перекрестится и подпишет.
На XI съезде партии большевиков (1922 год), выступил Михаил Павлович Томский, член Политбюро и руководитель профсоюзов. Он заявил:
- «Нас упрекают за границей, что у нас режим одной партии. Это неверно. У нас много партий. Но в отличие от заграницы у нас одна партия у власти, а остальные в тюрьме».
Зал ответил бурными аплодисментами.
Ожидая неминуемого ареста, в 1936 году Томский успел застрелиться.
Генерал от инфантерии Христофор Иванович Бенкендорф был очень рассеян.
Проезжая через какой-то город, зашел он на почту проведать, нет ли писем на его имя.
— Позвольте узнать фамилию вашего превосходительства? — спрашивает его почтмейстер.
— Моя фамилия? Моя фамилия? — повторяет он несколько раз и никак не может вспомнить. Наконец говорит, что придет после, и уходит. На улице встречается он со знакомым.
— Здравствуй, Бенкендорф!
— Как ты сказал? Да, да, Бенкендорф! — и тут же побежал на почту.
Одно время проказники сговорились проезжать часто чрез петербургские заставы и записываться там самыми причудливыми и смешными именами и фамилиями. Этот именной маскарад обратил внимание начальства. Приказано было задержать первого, кто подаст повод к подозрению в подобной шутке. Два дня после такого распоряжения проезжает через заставу государственный контролер Балтазар Балтазарович Кампенгаузен и речисто, во всеуслышание, провозглашает имя и звание свое. «Некстати вздумали вы шутить, — говорит ему караульный, — знаем вашу братию; извольте-ка здесь посидеть, и мы отправим вас к г-ну коменданту». Так и было сделано.
Писателя Первухина спрашивают:
- Чего невеселый? Дома плохо?
- Да нет, все в порядке.
- Сын на второй год остался?
- Напротив, на одни пятерки учится.
- Дачу ремонтировать надо? Денег не хватает?
- Да уж кончил, третий этаж отгрохал.
- Деталей к машине не можешь достать?
- Какие там детали, новенький «Шевроле» в гараже стоит…
- Так в чем же дело?
- Народу тяжело…
Как-то раз, за обедом у императрицы, зашел разговор о ябедниках.
Екатерина предложила тост за честных людей. Все подняли бокалы, один Разумовский не дотронулся до своего. Государыня, заметив это, спросила его, почему он не доброжелательствует честным людям?
— Боюсь — мор будет, — отвечал Разумовский.
Когда Сталин отстранил Зиновьева и Каменева от власти, Зиновьев стал напоминать ему про то заседание Пленума ЦК партии, когда ему и Каменеву удалось спасти Сталина. Он с горечью сказал:
- «Знает ли товарищ Сталин, что такое благодарность?»
Товарищ Сталин вынул трубку изо рта и ответил:
- «Ну, как же, знаю, очень хорошо знаю, – это такая собачья болезнь».
Граф Хвостов любил посылать, что ни напечатает, ко всем своим знакомым, тем более к людям известным. Карамзин и Дмитриев всегда получали от него в подарок его стихотворные новинки. Отмечать похвалою, как водится, было затруднительно. Но Карамзин не затруднялся. Однажды он написал к графу, разумеется, иронически:
«Пишите! Пишите! Учите наших авторов, как должно писать!» Дмитриев укорял его, говоря, что Хворостов будет всем показывать это письмо и им хвастаться; что оно будет принято одними за чистую правду, другими за лесть; что и то, и другое нехорошо.
— А как же ты пишешь? — спросил Карамзин.
— Я пишу очень просто. Он пришлет ко мне оду или басню; я отвечаю ему: «Ваша ода, или басня, ни в чем не уступает старшим сестрам своим!» Он и доволен, а между тем это правда.
